#Ученичество

| #Ученичество. 2026. Вып. 1 | #Apprenticeship. 2026. Issue 1 8 которая стала уже привычной для остальных: им предстояло узнать, как вести себя в столовой, классной, в дортуаре, как, в соответствии со строгим институтским этикетом, следует обращаться со старшими – классными дамами, начальницей, учителями, а также прислугой, не допуская домашнего панибратства, – в институте существовало множество правил, к которым следовало как можно быстрее привыкнуть (в частности, категорически было запрещено обращаться к прислуге на «ты»). Кроме того, новички вливались в коллектив, в котором уже сложилась своя система отношений, определенная иерархия. Не зная правил, девочки поначалу могли попадать в неловкие, даже мучительные для них ситуации. Чуждые бытовые условия, к которым остальные дети к этому времени уже привыкали, воспринимали как обыденные, для новеньких казались особенно травмирующими. Судя по воспоминаниям, особенно тяжело ребенку было переносить «первую одинокую ночь» в институте [19, с. 4–5], вдали от дома, от близких людей. Отныне дети были лишены ласки родных людей, тактильных контактов, столь важных для ребенка. Отдельные случаи нежности и теплоты, поддержки от классных дам и начальниц, о которых порой вспоминают институтки, все же погоду не делали... Именно эта глубокая потребность породила известный ритуал «обожания» в институтах. Понятно, что важным фактором формирования атмосферы в учебном заведении являлась старшие – классные дамы и начальница, от них зависел общий склад отношений, теплый доброжелательный или же холодный, отстраненный, даже враждебный. Классных дам, как и начальниц, поступавших на эту службу лишь из крайней нужды, было немало, и отнюдь не для всех педагогическая стезя являлась призванием. Институтка писала: «Надо было уметь правильно воспринимать несправедливости, которые неизбежны в тесном сообществе, где правят женщины, позабывшие, что значит быть юной» [17, с. 113]. Известно, что важнейшую роль в становлении институтских правил, исключавших (или, по крайней мере, минимизировавших) избыточную строгость в обращении с детьми и суровость наказаний сыграло поначалу непосредственное вмешательство императрицы Марии Федоровны (1759–1828), вникавшей во все подробности институтской жизни и требовавшей данных о любом инциденте, там происходившем. И впоследствии управляющие институтской системой главы Ведомства учреждений императрицы Марии считали неукоснительным долгом придерживаться сложившихся при ней традиций, и составленные некогда лично ею инструкции классным дамам и начальницам лишь несколько поправлялись с учетом менявшихся условий жизни. В некоторых институтах было принято новичков помещать в лазарет, чтобы понять, как девочка спит, не лунатик ли она, не будет ли она мешать сну других воспитанниц. И вот две новенькие, оказавшись в одиночестве в лазарете Мариинского института, вспомнили родной дом и «горько заплакали». По словам мариинки Веры Леонтьевой, «тут-то случилось событие, которое никогда не изгладится из памяти»: пришла начальница, подошла к кровати, «видя, что мы плачем, обняла нас, перекрестила и так тепло сказала, что она постарается быть для нас матерью... Я полюбила ее с той минуты навсегда и скоро заснула, успокоенная ее лаской» [28, л. 36–36 об.]. Когда в Патриотический институт поместили новенькую – дочь декабриста Анастасию Рылееву, остальные девочки почувствовали себя оскорбленными: «Как! к нам, патриоткам, отдали дочь бунтовщика! Никто не хотел заговорить с новенькой». И тогда их образумила классная дама: «Царь милосерд, он простил, принял сироту на свое попечение, вверил ее нам, а вы что делаете? Грех и стыд! Вы