#Ученичество

| #Ученичество. 2026. Вып. 1 | #Apprenticeship. 2026. Issue 1 7 звонку, самим одеваться и причесываться, умываться холодной водой, в столовой их ждала скудная, а то и невкусная еда, причем за столом разговаривать запрещалось, затем следовали долгие часы учебных занятий... Таким образом, домашняя свобода сменялась строгим, поначалу чрезвычайно стеснительным порядком. Поступивших из привычной домашней обстановки девочек раздражало многое, вплоть до бытовых мелочей: «матрас жесток, наволочка толста, одеяло грубо» [16, с. 24], неудобная обувь, твердое жесткое белье и платье [19, с. 8; 23, с. 83], шум многих голосов, суета, прохлада институтских помещений (температура здесь согласно институтским правилам поддерживалась не выше 17,5⁰С). Анна Стерлигова вспоминала, как впервые оказавшись в столовой, она была потрясена, когда к столу подали корзину черного хлеба и принесли квас: в ее доме так наказывали горничных, и она заплакала [24, с. 83]. Другую новенькую чрезвычайно смущало, что в умывальной все девочки стоят раздетые, притом еще рассуждают и смеются, ей казалось, что никогда она так не сможет. Но проходило время, и все поначалу шокирующее становилось привычным, начинало восприниматься как обыденность [16, с. 25]. Особенно непросто приходилось некоторым девочкам из помещичьих семей, окруженным в родном доме сонмом челяди, привыкшим к тому, что даже простейшие дела за них выполняли слуги. Так, совсем не готовой к институтским порядкам оказалась Екатерина Балобанова (хотя ее мать сама была выпускницей института и могла бы подготовить свою дочь к предстоящим испытаниям). В первый свой день в институте она все время жаловалась, плакала «и в столовой, и за вечерней молитвой», а когда классная дама приказала раздеться и лечь спать, она стала кричать: «говорю вам, что не умею сама раздеваться, не умею сама причесываться, не умею одна умываться, хочу домой». Ее силой уложили в постель, и она еще долго безутешно рыдала [8, с. 41]. (Примечательно, что впоследствии прошедшая институтский курс Балобанова окончила высшие женские курсы в Петербурге, где работала библиотекарем, продолжила учение за границей и стала первым составителем руководства по библиотековедению на русском языке). Тяжко пришлось и чрезвычайно избалованной княжне Елене Кропоткиной, которую, по ее собственным словам, институт лишил «забот няни и мадам Бурман, крепостной Феньки, исполнявшей дома все мои прихоти», и вместо комфортной жизни в богатом доме отца ее мучили «строгий повелевающий голос классной дамы и страх, невообразимый, ужасный страх пред всеми институтскими порядками» [19, с. 8]. Гораздо быстрее девочки осваивались в коллективе своих товарок. Характеризуя начальный период «притирания» девочек друг к другу, институтка пишет: «Известно, что дети быстро привыкают друг к другу. Вскоре и в нашем классе образовались различные группки, кружки и парочки» [30, с. 26]. Таким образом, поступая в институт, девочка должна была адаптироваться сразу в нескольких сферах: во-первых, она погружалась в новую для нее повседневность, совершенно непривычные условия быта, во-вторых, приходилось привыкать к систематических учебным занятиям и, в-третьих, она осваивалась в новом круге общения, причем как со старшими, так и со своими сверстницами. То есть, жизнь каждой девочки менялась кардинально. Это была серьезная работа, которая требовала немало сил. Но в еще более трудном положении оказывались новенькие – те девочки, которые приходили не вместе со всеми, а после наступления учебного года. Институтские правила допускали подобный прием, более того, кто-то и вовсе поступал сразу в средний или даже старший классы. Именно вновь прибывшим приходилось особенно трудно – они в одиночку осваивались в новой ситуации,