#Ученичество

| #Ученичество. 2026. Вып. 1 | #Apprenticeship. 2026. Issue 1 38 конфирмации, имевшей серьёзное практическое значение: только конфирмированные прихожане имели право на благословение брака. Количество исследований конфирмационной школы исчисляется сотнями наименований, отражённых в списке использованных работ, однако для российского читателя этот научный сюжет остаётся малоизвестным по причине языкового барьера и конфессионального пейзажа страны, в котором евангелическое лютеранство является религией меньшинства. Монография З. А. Лурье, опубликованная в серии «История куррикулума» преодолевает эти препятствия и создаёт яркую картину событий в сфере церковного образования, последовавших за победой Реформации в северогерманских землях. Упадок институтов Римско-католической Церкви неизбежно порождал управленческий и идейный вакуум, создав ситуацию, чем-то напоминающую первые недели после октябрьского переворота, когда В. И. Ленин 4 (17) ноября 1917 г. на заседании ВЦИК произнёс свою ставшую популярной формулу о социализме – живом творчестве народных масс [4, c. 57]. Таким живым творчеством была и Реформация, в которой место народной массы занимало сообщество магистров и студентов теологических факультетов, ведомое лидерами из виттенбергского кружка сподвижников Лютера. Утверждение в богословии и экклезиологии принципа sola Scriptura привело к невозможности использовать для наставления прихожан жития святых ( exempla ) и историю Девы Марии, ярким примером популярности которых являлся так называемый рифмованный пассионал конца XIII в., основанный на «Золотой легенде» Якова Ворагинского [5, c.123]. Примеры для подражания и наглядного изображения того или иного артикула веры впредь полагалось брать только из Священного Писания, о чём свидетельствуют приведённые в монографии иллюстрации к Декалогу [5, с. 68–69], к восьми прошениямМолитвы Господней [5, с. 70], к двенадцати догматам Символа Веры [5, с. 70]. Образовавшаяся сюжетно- смысловая лакуна была немедленно заполнена, благодаря «реабилитации» Ветхого Завета, заметная в картинах к «Исторической Библии» Хартманна Байера (1555 г.) [5, с. 132–133]. Наиболее явственно замещение житийных образов ветхозаветными проявилось в церковном театре [5, c. 141–142], поскольку новозаветные истории, как справедливо пишет З.А. Лурье, были менее популярны у авторов, испытывавших больший пиетет перед священными событиями и действующими лицами Евангелий и опасавшихся большой ответственности в авторской и актёрской трактовке [5, c. 145]. Соглашаясь с утверждением, что «театр играл важную роль в формировании негативных конфессиональных и социальных стереотипов» [5, c. 149], хочется, впрочем, задать вопрос, превратились ли наиболее яркие события Реформации в литературный материал для театральных постановок дидактического характера? Разыгрывались ли в лицах, например, публикация тезисов 31 октября 1517 г., диспут Лютера и Экка, заседания рейхстага в Вормсе, сожжение папской буллы и т.д.? По ходу чтения возникает несколько вопросов, которые хотелось бы поставить перед автором. Первый из них касается мотивации гражданских властей, которые были, как с полным основанием пишет автор, очень заинтересованы в развитии церковного образования [5, c. 157]. Но возможно ли выстроить иерархическую пирамиду интересов? Как соотносились между собой желание получить на выходе из дверей церковной школы послушных в богобоязненности и в привычке к школьном порядку граждан и потребность муниципалитета в кадрах, владеющих счётом, письмом и чтением? Отдавая должное плану Филиппа Меланхтона по устроению школы для ландграфства Гессенского (1526) [5, c. 154], хотелось бы отметить, что его программные положения напоминают те, что были реализованы в Чехии в